Форум свободного мнения

Объявление

Help Forum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Форум свободного мнения » Современная проза, классика и прочие жанры » Клуб любителей исторической прозы>>история предков


Клуб любителей исторической прозы>>история предков

Сообщений 61 страница 72 из 72

1

Еще работая журналистом районной газеты, собирал и записывал рассказы местных старожилов, бывальщину. Отец много повествовал о наших корнях. Так и появился на свет сборник рассказов и повестей «Самои». О чем эта книга?
            Людей терзает необъятность вечности, и потому мы  задаёмся вопросом: услышат  ли потомки о наших  деяниях, будут ли помнить наши имена, когда мы  уйдём, и захотят ли знать, какими мы были, как храбро мы сражались, как неистово мы  любили. (Д. Бениофф. «Троя»).
Пробовал пристроить его в издательства с гонораром – не взяли.
Пробовал продавать в электронных издательствах-магазинах – никудышный навар.
Но это не упрек качеству материала, а просто имени у автора нет. Так я подумал и решил – а почему бы в поисках известности не обратиться напрямую к читателям, минуя издательства; они и рассудят – стоит моя книга чего-нибудь или нет?
Подумал и сделал – и вот я с вами. Читайте, оценивайте, буду знакомству рад…

Отредактировано santehlit (25-08-2020 07:19:40)

0

61

Бережно и заботливо скрутил козью ножку, сунул её в потемневший латунный мундштук, зачерпнул совком уголёк, прикурил, щурясь, и пустил под нос облако дыма.
- Только незачем мне оставаться тут, у самого горнила, - сказал он и перетащил скамеечку поближе к двери, где парком обозначился сквозняк.
Он докурил свою самокрутку, но не спешил приступить к работе, прислушиваясь к ломотным болям в старческих суставах.
Тут Пересыпкин проявил расторопность – перенёс щипцами раскалённую заготовку на наковальню и подхватил в руку кузнечный молот. Скоба под его ударами зашипела, заискрилась. Удары становились всё громче и чаще, но дело, казалось, не двигалось.
Яков Степаныч с усмешкой глянул на подручного и подхватил оставленную им кувалду. Звон над кузней поднялся ладный, переливчатый. Бим-бом, бим-бом – звонко и радостно отзывалась на удары наковальня.
Кузнецы подустали, лица их залоснились от пота, но тут и скоба поблекла, требуя нового нагрева. Старик Анцупов перевёл дух  и громко крикнул надломленным голосом:
- Трофим, эй, послушай, она же не куётся. Бросай её в огонь, торопыга. Уморил меня совсем.
И вновь послышались глубокие вздохи мехов и завывание горна. Но угли уже не давали достаточно жару, и Пересыпкин захлопотал у печи.
Маруся Суровцева, пользовавшаяся в Петровке известностью, как единственный почтальон, жила на крайней от озера улице, в маленьком домике, который достался ей в наследство от отца и матери. Трофиму Пересыпкину доводилась племянницей и частенько забегала в кузню попроведать его, передать привет тётке, гостинцы бабушке.
Ждать её с нетерпением Трофиму был самый резон. Маруся по служебной надобности бывала в райцентре и привозила оттуда хлеб казённой выпечки. Среди сельчан он славился своим  неповторимым вкусом. Обожала его Трофимова тёща – Марусина бабушка. Встречала его с работы всегда одним и тем же вопросом:
- Маруська-то была?
Племянница пришла в обеденный перерыв. Вместе с Яковом Степановичем, развернувшем на коленях свёрток с закуской, она настойчиво, ради всех святых, уговаривала молотобойца отобедать у неё. Маруся грозилась сбегать домой и принести чугунок картошек.
- Вам обоим что-то блазнится сегодня, - говорил Пересыпкин, взвешивая на руках принесённые племянницей «городские» буханки. – Что я с голоду помираю, или денег у меня нет в столовой пообедать? Из-за чего так убиваетесь? Я и этот хлебушек не трону – тёще отнесу, ребятишек побалую. Или думаете, что с пустым брюхом я и не работник? Но кабы знали вы, что со мною сегодня приключилось, так и сами бы про жратву забыли.
Трофим рассказал про обстоятельства, при которых лишился обеда.
Потом Маруся принесла ему варёной картошки, а старик Анцупов поделился своим обедом и заставил Пересыпкина его принять и съесть.
Отдохнув и перекурив, кузнецы закончили затвор и продолжали греть и гнуть металл для других заказов.
В конце дня зашёл Антип Вовна, просил-умолял Трофима уступить одну из двух «казённых» буханок хлеба. Не добившись, тайком сунул в Марусин мешок ещё и два тяжеленных кирпича, и Пересыпкин нёс их на горбу все шесть километров до Каштака, предвкушая радость и благодарность домочадцев.
А когда со словами: «Принимай, тёщенька, подарок» - бросил мешок на лавку и сломал её, почувствовал, что день закончился. И хотя также неудачно, как и начался, но не бесполезно проведённый, а заполненный нужной и любимой работой.
После семейного ужина он уснул, и опять ему снились тоскующая корова Зорька, заброшенное хозяйство, и искры, искры, искры без конца, и перезвон кузнечных молотов.
А из далёкого далёка уж таращилась на уютную Трофимову избёнку Великая война.

0

62

Экипаж машины боевой

Три танкиста, три веселых друга…

- Командир, вода поступает, - голос Сычёва был хриплым и дрожал.
- Не промокнешь! – рявкнул Рыков.
Он тоже, только казался твёрдым – в душе паниковал.
Не надо бы так с экипажем, подумал Егор - в одной банке законсервированы.
- Сожгут, как пить дать сожгут самураи, - вслух подумал Сычёв.
Лейтенант промолчал.
Агарков влез с советом:
- Петька прав - на броню бы надо, командир.
- Сиди, смотри вперёд.
- Дак ни чё уже не видно.
- Тогда слушай.
Агарков стянул с головы шлем.
Подступающая ночь полнилась звуками боя – взрывы, очереди.
Чёрт с ним, подумал Егор, авось, пронесёт. Может, не до нас будет самураям – не все же танки увязли. Да и не одна их бригада в атаке – сомнут узкоглазых.
Уселся поудобнее. Неприязненно подумал о лейтенанте – перед самым штурмом припёрся, времени не осталось познакомиться. Что за человек – может трус, может герой? Сунешься в люк, а он шмальнёт в спину, скажет – дезертир. Вполне может – вон как нервничает. А на броню бы надо выбраться – всё надёжнее. Подкрадутся самураи, подожгут, и – прощай, мама дорогая!
  - Сидим, глухие и слепые…. – ворчал Сычёв.
Действительно, в тридцатьчетвёрках, пришедших с запада, рации есть и ещё один  член экипажа – стрелок-радист. Шмаляет себе из пулемёта да тараторит: «База, база, я одуванчик….»
- Может, за подмогой слетать? – предложил Сычёв.
- Заткнись, - посоветовал Рыков.
Не верит, подумал Агарков. Где его так пуганули? Вроде молодой. Танк, конечно, знает, и стрелять умеет, а вот воевать не умеет. Нервный он для войны, шибко нервный.
- Давно с училища, командир?
- Тише! Всем трёп прекратить – слушать.
Поспать что ли, подумал Егор. Самое время: заснул, проснулся – в раю. А может, в аду….
Мысли потекли неспешные, дремотные, будто старческие.
Восемь лет назад призвали его в армию и увезли на самый Дальний Восток. На берегу Ханки – озеро такое – в посёлке Камень-Рыболов квартировала дивизия. То, что будет танкистом, механиком-водителем, Егор Агарков знал давно. Ещё в Троицке на курсах механизаторов обращался к курсантам один преподаватель не иначе, как:
- Ну, что, товарищи танкисты, перейдём к матчасти….
Хорошо служил. На виду был у начальства.
Война с финнами грянула, Егор рапорт на стол – хочу, мол, так-их-растак, белофиннов образумить. Не пустили.
Фашисты нагрянули. Дивизия тогда зашевелилась. К отправке на фронт готовилась.
Два полка из трёх уехали. В аккурат под Москву поспели – задали немчуре перцу.
Писали товарищи с запада – видели в смотровые щели, как фрицы драпают. Ничего в них особенного нет - бить можно. Погибло, правда, немало бывших друзей - на то и война.
Тогда Егор ещё один рапорт – хочу на фронт.

0

63

- Ты куда собрался? – командир швырнул со стола листок. – Кто людей кормить будет?
Голодно жили: пайки урезали – всё на фронт, всё для победы. Пожалел тогда Егор, что лучшим стрелком дивизии числился. В сердцах пообещал изюбря добыть. Взял карабин и ушёл в тайгу.
День бродил, не напал на след. Ночь настигла, ему стыдно возвращаться с пустыми руками. Разгрёб снег, полночи костёр палил. Потом уголья раскидал, лап еловых нарубил и уснул на них. Тут его рысь выследила.
Почему сонного не загрызла – судьба. Её судьба. Могла ещё прыгнуть на встающего. Но прыгнула именно в тот момент, когда карабин на плечо вскинул. На штык и напоролась. Упали вместе в снег, с тою лишь разницей – Егор напуганный, а зверь уже подыхающий. Так и доставил трофей в часть – волоком на еловой лапе.
Съели вместо изюбря – голодно ж было….
Сычёв ворочается, места себе не находит. Его положение в танке самое незавидное - нижний люк в грязи затоплен, в случае чего, рискует не выбраться.
- Слышь, Агарыч, открой люк – духота.
- А гранату в него не хошь? - прошипел лейтенант.
- Гранату не хочу, - согласился Сычёв.
Письма слали друзья с фронтов, из госпиталей. Косила война бойцов ротами, полками, дивизиями…. калечила.  Стыдно Егору слоняться по части при двух руках, при двух ногах, здоровому, сильному. Ребята в палатках ёжатся, вода в бачке ледком покрывается – рано в лагеря-то выгнали. А он пробежится по-над берегом и – бултых! – в Ханку, фырчит, плескается – чисто морж.
Немец летом на юге попёр. Дивизию вновь перетряхивали. Что могли, отправляли на запад. Агаркову опять не повезло.
Сначала на стрельбах - сунулся из люка, дурья башка, и шлем зачем-то стянул. Соседний танк «ба-бах!» из башенного – порвало ушную перепонку. Вечные шумы остались правому уху.
Только вышел из госпиталя – руку сломал. На турнике «солнышко» крутил на зависть всей дивизии. Попробовал исполнить нечто подобное на брусьях и …. полетел вниз головой. Голова цела осталась – руку сломал. Снова госпиталь.
Голове досталась чуть позже на предупредительно-ремонтных работах. Люк башенный не законтрили, и рухнул он на сунувшегося Егора. Если не шлем, пробил бы начисто череп. Сотрясение, однако, получил и месяц госпиталей….
- Агарыч, - подал голос Сычёв.
- Ну.
- Ты же коммунист?
- Ну.
- Ну-ну. Просись в разведку – тебе-то обязаны поверить.
- Нельзя механику-водителю танк покидать.
- Ну, тогда заводи, поехали….
- Заткнись, - приказал Рыков.
- Заткнись-заткнись, - ворчал заряжающий. – В гробу намолчусь. Если будет что хоронить….
В партию вступил с тою же надеждой – попасть на фронт. Снова написал рапорт.
- Сиди не рыпайся, - был ответ. – Без тебя знают - где кому Родине служить.
Ещё раз написал, когда весточка пришла – Фёдор погиб. Тут он даже по столу стучал – хочу, мол, за брата отомстить. А когда разгневанный штабист рявкнул:
- Пошёл вон!
Егор взметнул над головой его табурет.
- Ах, туды-твою-растуды, крыса штабная!
И убил бы, не подоспей часовой у входа в штабную палатку.
За такой проступок очень даже мог Егор Кузьмич попасть в ту самую штрафную часть, где Фёдор сгинул. Но комдив заступился:

0

64

- Не всё в порядке у парня с головой – контуженый.
Вместо штрафбата или «губы» ему звание повысили – старшим сержантом стал Егор Агарков.
Зачитав приказ, командир пожал руку и сказал:
- Доля наша такая – молодёжь учить. Ну, так учи.
Из дома писали. Чаще всех Матрёна.
А потом, как отрезало – когда похоронку о Фёдоре получили.
Подспудно Егор понимал сноху – ненавидит она Родину, сгубившую её ненаглядного – ту самую Родину, которую он так рвался защищать. Понимал и не обижался.
Мать писала - нелюдимой стала Матрёна и всё плачет. Прежде ждала, крепилась – теперь не ждёт.
Пробовал Леночке писать, но племяшка не ответила. Теперь сколько ж ей? Восемь да ….  Девушка уж, невеста. Красавица – есть в кого.
Сестра Нюрка ни одного письма не прислала за все годы службы.
Алексей Саблин писал редко, но обстоятельно. Призвали его в июле сорок первого. Геройски воюет. Четырежды в госпиталях валялся: на теле живого места нет от шрамов, на гимнастёрке – от наград.
Многих мужиков на фронт забрали. Почитай всю родню. И Илью, и Егора Шамина. Ванька Штольц отбоярился – контуженный. Андрияшка, поганец, в заградотряде служит. Не он ли Фёдора, того….
- Эх, Лука ты наш Лука. Слышь, Агарыч, мог бы и написать земляк-то наш – чай, руки-то целы.
- Да, конечно, - согласился Егор. – Это его не красит. Домой приеду – отметелю по пьянке. Иль прощу на радостях. Слышь, Петруха, на дембель поедем, обязательно к нам заедем – тебе по дороге. Сам ему всё выскажешь.
- Девки-то у вас ничё?
- Девки у нас красивые. Племяшка подрастает – писанка. Останешься – сам сватом пойду.
- Слышь, командир, у тебя невеста есть? – спросил Сычёв лейтенанта. – Расскажи, чего букой сидишь.
- Ефрейтор, соблюдай субординацию, - отрезал Рыков.
- Ну-ну….
  Без Егора Агаркова накостыляли Гитлеру. Берлин чадил развалинами, пора было браться за самураев. С запада шли боевые части. Их, учебную,  расформировали. Из целой дивизии набрался один только батальон, зато ударный.
В экипаж подобрались земляки.
Лука Лукьянов, младший лейтенант, появился после офицерских курсов – всю войну просидел дома по брони, заведуя тракторной бригадой в Петровской МТС.
Егор рад был несказанно земляку. Да ещё, как выяснилось, своему командиру.
Заряжающим поставили Сычёва.
- Потомственный шахтёр Пётр Никадимыч Сычёв, - представился ефрейтор. – Из-под Курска.
- Смотри-ка, земляк! – обрадовался Лука.
- Откуда будете, товарищ младший лейтенант?
- Петровские мы с Егором.
- А район какой?
- Увельский.
- Не припомню.
- Чудак человек – так область-то Челябинская.
- Тогда какие же мы земляки?
- Переселенцы мы курские. «Куряками» так и кличут.
- А мы-то «куряне».
- Ну, какая разница - одних соловьёв предки наши слушали.

0

65

В Мудадзяне Лукьянова ранили. Пошёл в город, а обратно привезли. Егор с Сычёвым прибежали, когда его перевязанного отправляли в медсанбат.
- Держитесь, земляки, - улыбнулся младший лейтенант. – Чтоб без меня Токию их не брали. Я ненадолго, только туда и обратно.
И опять улыбнулся бескровными губами. Только улыбка эта была совсем не геройской.
- Да-а, дурило наш Лука Фатеич – на ровном месте спотыкнулся. Угораздило.
- Кому как повезёт, - поддакнул Сычёв.
- Тихо! – приказал Рыков. - Слышите?
- Что? Что?
- Да тише, вы. Слышите?
Чем-чем, а отменным слухом танкисты вряд ли прихвастнут.
Тишина воцарилась в тридцатьчетвёрке.
Будто чавкнула грязь за бортом. Вслед за звоном разбитого стекла о борт машины, свет брызнул в смотровые  щели.
- Горим! – завопил истошно Сычёв. – Открывай люк, командир. Егор!
- К машине! – крикнул Рыков. – Огонь по врагу!
Агарков откинул свой люк, полез – автомат вперёд. В спину летело Петькино:
- Горим! А-а-а-а….
Егор скатился с брони, плюхнулся в грязь. Вскочил. В пяти метрах тёмная фигура.
Сейчас я тебя, тварь!
Нажал курок – чуть палец не сломал. Тьфу, чёрт, забыл передёрнуть.
А фигура – бах! бах! – белым огнём чуть не в лицо. Мимо!
По пояс высунувшись из люка, Рыков дал очередь вокруг танка – пули зачавкали в грязь.
Петька бесновался в горящей машине, не имея возможности выбраться:
- А-а-а-а….
Щас, Петя, щас. Егор передёрнул затвор, но кто-то сзади сильно толкнул его в плечо.
Падая, Агарков видел, как выбивали пули искры из брони. Не видел, как сражённый, подломился в поясе Рыков, соскользнул с брони и ткнулся головой в грязь. Не слышал, как погибал Петька Сычёв, не вырвавшись из объятой пламенем машины.
- А-а-а-а….
Ему повезло – он упал на автомат и не захлебнулся в грязи, когда лежал без памяти. Его подобрали на следующий день. Он был ранен, истекал кровью, но был жив в отличие от командира. И от Петьки остались обугленные кости. Война, брат. Ничего не попишешь.
Сначала была боль физическая, она заслоняла всё. Потом заныло сердце. Эх, Петька, Петька. Не гулять мне на твоей свадьбе. И Рыков погиб. Но этому может и поделом – по его глупости всё случилось. Вылезь они на броню да услышь самураев пораньше, может и живы остались.
После Хабаровского госпиталя был долгий путь на запад. В Самарканде долечивался. Здесь и встретил выздоравливающего Луку Лукьянова.
- Командир!
К выписке из госпиталя и документы о демобилизации подоспели. Уехал Егор.
Под вечернюю зорю покидал состав Самарканд. За городскою чертой ещё один город – шалаши, землянки, палатки.
Агарков, куривший у окна, спросил проводника:
- Кто это?
- Беженцы, дезертиры, переселённые – накипь всякая. Упаси Бог туда попасть.
И дабавил, видя недоумение на лице старшего сержанта:
- А ты думал, двое вас на всей земле – ты да Гитлер. Нет, брат, каждой швали по паре.

0

66

Кабанчик

Наша честность требует положительного единства
между трудящимися, уважения к каждому трудящемуся,
уважения к своему маленькому коллективу и к коллективу
всего советского общества, уважения к трудящимся всех
стран.Вот только на этом фоне мы говорим о честности.
(А. Макаренко)

Байтингер Андрей Августович был из поволжских немцев, переселённый на Южный Урал в военное лихолетье. Природа щедро одарила его мужскими статями - многим солдаткам мутными ночами грезился его тевтонский профиль. Но фронт сыпал похоронками, и вместо сердешного «милый» слышал он за спиной злобное: «Ишь, присосался, немчура проклятый».
А присосался ссыльный к колхозному имуществу в должности кладовщика. Педантизм и немецкая аккуратность во всем и особенно в документах отчётности служили ему праведную службу, спасая от недостач, грозивших  - ему-то уж точно – расстрельной статьёй.
Премного им доволен был председатель колхоза Василий Ермолаевич Назаров:
- У меня кажное зёрнышко на учёт поставлено.
А когда распекали на бюро или в исполкоме нерадивых, подтрунивал:
- Прислать моего немца? Враз порядок наведёт.
Не знал Василий Ермолаевич того, что между его сверхчестным немцем и бабёшками, трудившимися на подработке семян был негласный сговор. Перед тем, как запереть тяжёлые церковные ворота –  в бывшем Божьем храме хранилось колхозное зерно – на огромный амбарный замок, выходил Андрей Августович покурить на свежий воздух. Этими минутами пользовались работницы, чтобы сунуть за пазуху к тёплым грудям пару горстей зерна – чтобы дома, истолчив его в ступке, приправить жидкий супчик и покормить семью. Ревниво смотрели друг за другом, чтобы ровно две горсти и не зёрнышком больше.
Уходя, прощались:
- До завтрева, Андрей Густович.
Он кивал, не глядя, пуская клубы дыма и пара, устремлял взор свой вслед светилу, западавшему за кромку голого в январе леса у Межевого озера. Солнце видело то, что скрыто от ссыльного пространством – и заснеженное Поволжье, и развалины Берлина.
Ворованное зерно холодило не только грудь, но и саму душу. За такое по законам военного времени кара суровая и незамедлительная – ссылка в северные лагеря с конфискацией дома и хозяйства. Кончилась война, а страх остался. Говорят, не будет поблажки. Говорят, ещё заседает в районе тройка, верша суд строгий и скорый.
Бабам и душу отвести в никчемных пересудах некогда – трусцой через заброшенный поповский сад, а за забором площадь – сотни тропок по своим углам. Там попадёшься – каждый за себя – ври, что хочешь, выкручивайся, но остальных за собой ни-ни.
Дом прошли поповский – теперешняя школа, но ребятишек нет: с утра отзанимались – колодец, вон забор. Батюшки святы! Кто это навстречу? Никак Назаров? У баб сердца до пяток обвалились.
Да, нет. Егор Агарков, завклубом сельским. Но тоже начальство – парторг колхозный. А ктой-то с ним? По виду – городской.
- Дарья, где ты? Твой зятёк идёт. Давай вперёд.
Бабёшки уступили тропку суетливой приземистой женщине – Дарье Логовне Апальковой.
- Здорово, Гора. Как унучка?
- Здравствуй. Растёт, улыбаться начала. Здравствуйте, женщины. Назарова не видали? Корреспондент к нему приехал, из районной газеты.

0

67

- Здравствуйте. Здравствуй, Кузьмич.
- Нет, не видали.
- И на складу его не ищи, нету.
- Можа  в МТМ, можа на ферме. 
- На конюшне глянь – с обеда на ходке рассекал, видела….
Председателя колхоза действительно нашли на конюшне. В углу просторного помещения нераспряженный жеребок хватал клок сена уголком губ и мулозил его вместе с удилами. Глава коллективного хозяйства провалился задом в ясли, явив миру две ноги в валенках с колошами, одну руку с клоком сена в горсти и голову в треухе, мирно почивавшую в сивушных парах.
- Чёрт, нализался, - плюнул под ноги парторг.
- Погоди-ка, - засуетился корреспондент. – Исторический момент.
Он кинулся пошире отворить створки ворот, и в последних лучах уходящего солнца щёлкнул затвором аппарата.
- Постой, - усмехнулся Егор, подошёл к яслям, содрал с валенка Назарова колош и водрузил ему на голову. – Щёлкни-ка ещё раз нашего Бонапарта.
Эту фотографию и увидел народ в «Слове колхозника». Заголовок фельетона был хлёсткий, можно сказать, злободневный – «Ещё один, кому нужна была «Московская»». И звался там председатель колхоза Назаров Петровским Бонапартом.
Дочка Люсенька, первенец молодой четы, сильно приболела. Полгодика ребёночку.
- В райбольницу вам надо, - что я могу,  - подняла на Агаркова растерянный взгляд белёсых глаз фельдшер медпункта. – Хрипы у ней по всей груди. И не медли - счёт на часы, может, идёт. Потеряете дочь, Егор Кузьмич. Езжайте.
- Коня, говоришь? – Назаров поднял на парторга недобрый взгляд, губы его толстые поползли к кончику носа – вылитый дуче, повешенный в Италии.
- Коня, говоришь? Куды ты на ночь глядя? Кто-то там тебя ждёт. Завтрева с утра и помчимся. Слышал, на бюро райкома нас вызывают?
Егору тошно выпрашивать сани у Назарова, но доченька….
Он глубоко вздохнул и присел на стул, отвернувшись к окну.
Назаров сверлил взглядом ненавистный затылок.
Знаю, знаю, кто колошу на башку пристроил. Выжить из хозяйства хочешь, гнида? Под себя колхоз забрать? На-ка, выкуси! Много вас, фронтовичков, понаехало. Да и мы не пальцем деланы.
- Метель днями была. Пробьёмся ли?
- Да ты что?  На Гнедке-то не пробьёмся? Шалишь. С супругой поедешь? Ну, так сбирайтесь – завтрева со вторыми петухами и подъеду.
Назаров подъехал, как и обещал – ночь, будто только разыгралась: полыхает звёздами из края в край. Горячий рысак бил подковой звонкий снег, звякал удилами. Увидев Анну с дочерью на руках, укутанную в одеяло, председатель развернул в ходке дорожный тулуп:
- Спит?
Анна Агаркова всхлипнула:
- Горит вся. Не знаю уж, в памяти ли.
Егор укутал жену и дочь Назаровским тулупом, примостился сзади на сене.
- Что тут у тебя?
- А? Кабанчика завалил – куму везу. Н-но!
Рысак-трёхлетка легко взял с места.
Ходко шли. Заря полыхнула, притушив звёзды, когда Марково проехали – до Увелки рукой подать. Солнце выкатилось, месяц только потеснился, не желая уступать. Подъехали к больничным воротам.
- Ну, я к куму. Ты в райком-то когда?
Егор отмахнулся.
Назаров покачал головой – за всю дорогу девочка и не всхлипнула: жива ли?
После осмотра врачиха вышла в приёмный покой.

0

68

- Как же вы такую кроху застудили? Двустороннее воспаление лёгких, температура на пределе совместимости с жизнью. У неё бронхи забиты гноем, чем дышит – уму непостижимо.
Анна всхлипнула, укусив свой кулак. Егор закашлялся. Врачиха окинула их пронзительным взглядом – деревня сермяжная.
- Её бы в Челябинск, но не доедет. Сделаем, что в наших силах. Ждите.
Егор вытерпел час, потом засуетился:
- Мне в райком надо. Посиди тут, Нюся.
Закоулками добирался, шёл мимо дома второго секретаря райкома Босого Серафима Ивановича. Увидел знакомый ходок Назарова – шилом кольнуло недоброе предчувствие и угнездилось где-то в глубине души.
В райкоме сдал взносы в сектор учёта и партбилеты на штамповку.
- Стучат, - кивнул на дверь через коридор завсектором Беспалов. – С исполкома вторую машинистку вызвали, к бюро торопятся.
Видя, что Агаркова никак не заинтересовала его информация, отложил в сторону штемпель «уплачено»:
- Не интересуешься? А зря. Там про тебя стучат – зайди, глянь. Из Петровки предсовета вызвали срочным порядком – Извекова вашего. Ты что-то сегодня не такой. Иди, партбилеты потом заберёшь, после бюро – мне ещё сверить надо по карточкам учёта.
Егор зашёл в машбюро, поздоровался. Вытянув шею, пытался заглянуть в завиток текста, выползающего из машинки под пулемётный перестук. Ничего не понял. Потом на глаза попала стопка отпечатанных листов:
Повестка заседания бюро Увельского райкома партии от 26 января 1948 года.
1. О подготовке очередного пленума  Увельского райкома партии.
2. О работе редакции газеты «Слово колхозника»  по реализации постановления Октябрьского Пленума ЦК КПСС.
3. О работе клуба Петровского сельского Совета по патриотическому воспитанию молодёжи и организации культурного досуга селян.
- Так вот он, кумов-то кабанчик! - Егор брякнул по стопке костяшками пальцев.
Машинистки вздрогнули, разом прекратив перестрелку:
- Что? Что вы сказали?
Но Егор только рукой махнул и вышел прочь.
Бюро собиралось, если не было накладок, обычно по вторникам в два часа. В отсутствии первого секретаря, уехавшего в Москву на учёбу, проводил заседания и правил районом второй секретарь – Серафим Иванович Босой, областной выдвиженец, как, впрочем, и первый.
Когда подъехал Извеков, Егор уже томился в приёмной. Поздоровались.
Формально Петровский глава Совета был работодателем для Агаркова, но как рядовой член партячейки состоял у него в подчинении. За годы войны Егор возмужал, если ростом и не догнал старшего брата Фёдора, то костью широкою в него. А Извеков сдал ещё сильнее, ходил теперь с тросточкой, более похожей на костыль, стал чёрен и ряб лицом, телом высох.
По одному, по двое подходили члены бюро. Однополчанин, бывший командир, парторг соседнего хозяйства Лука Лукьянов сердечно обнял Агапова. Последним из своего кабинета через приёмную прошествовал Босой - с Извековым за руку, на Егора даже не взглянул.
Петровчане переглянулись и пожали плечами. Хотя Егор немного кривил душой - он-то был в курсе надвигающихся событий.
Подошли журналисты – редактор и известный уже фельетонист, но теперь без фотоаппарата. Непрофессионально притихшие. Не было Назарова. Да и зачем ему тут быть, раз из повестки вычеркнули.
Надрывно закашлялся Извеков, встал и вышел, припадая на тросточку. Егор проводил его взглядом. Сдал, сильно сдал бывший красный командир. Устоит ли под напором Босого? Нет, вряд ли – не боец уже.

0

69

Пригласили газетчиков.
- Следующий вопрос ваш, - подняла строгие глаза секретарша.
Но зазвонил телефон.
- Приёмная райкома партии.… Да.… Здесь…
Растерянно Агаркову:
- Вас.
На том конце провода всхлипы:
- Гора… дочка наша … Люсенька… Помёрла-а…
Егор скрипнул зубами. Секретарша вздрогнула и отстранилась.
- Сейчас буду, - сказал жене и, возвращая трубку: – Всё, прозаседались….
Сорвал с вешалки дублёнку, нахлобучил шапку и в дверь.
Следом:
- Опоздаете.
- Уже, опоздал.
Лука Лукьянов не сразу попал к однополчанину - в день бюро заночевал в Увелке и следующий весь проторчал там, справляя свои и порученные дела. А вернувшись в Петровку, первым делом заскочил к Егору Агаркову.
В горнице на столе маленький гробик. Наталья Тимофеевна и Анна, закутавшись в чёрное, как две пифии, сидели по сторонам и тихонько раскачивались.
Лука утащил убитого горем Егора на кухню покурить.
- Как там бюро? - хозяин сделал вид, что интересуется гостем.
- А-а, - Лукьянов положил на стол раскрытую коробку «Казбека». – Сняли тебя, Кузьмич, с работы.
Агарков криво усмехнулся, разминая папиросу:
- Давно пора – нашли клубника.
- Куда пойдёшь?
- В МТС, конечно, – там Назаров не властен. Я ж танкист, тракторист, Фатеич, мне ли хороводы водить?
Агарков сжал в кулак крепкую ладонь перед носом бывшего командира.
Лукьянов оживился: не сломлен дух однополчанина – порядок в танковых войсках.
- Это ещё не всё. Строгача тебе впаяли, с занесением. За развал и непартийное поведение – никто ведь не знал, что у тебя такое горе. Ладно, из партии не попёрли, но это был бы перегиб. На это бы Босой бюро не сломил, но хотел – чувствовалось.
Лукьянов внимательно наблюдал за лицом собеседника.
Егор горестно покачал головой:
- Вот ведь как…. Хотели Назарову, а врубили Агаркову. Бюро, как дышло, куда повернул – то и вышло.
- Ну, это ты погоди.… Вот первый приедет…. Я сам к нему пойду.… Не так Босой дела ведёт, не туда…. Газетчикам врубили, придрались и врубили. А всем ясно - за фельетон против Назарова. Силён Василий Ермолаевич.
- Это всё?
- Нет. Ячейку вашу распустить решили. На два колхоза и МТС одна у нас будет парторганизация. Изберём тебя в партком.
- Со строгачом-то? Уволь, яви милость.
- Рано руки опускать, Кузьмич.  У них ведь жалости нет: сдашься – забьют, запинают и свиньям скормят.
- «И вечный бой, покой нам только снится», - процитировал отставной клубник. – А доченьке моей ничто уже не снится.
Так печально закончилось первое хождение во власть Егора Агаркова.

0

70

Конокрады

Самый тяжелый стыд и великое мучение
- это когда не умеешь достойно защищать
то, что любишь, чем жив.
(М. Горький)

- Ой, как ты не прав, Егор Кузьмич. Совершенно.
Завсельхозотделом  Увельского райкома партии Пестряков с наслаждением вытянулся на жёсткой панцирной кровати, настраиваясь на долгую душевную беседу.
- Партия – запомни – партия сама подбирает кадры, воспитывает их, выдвигает и поддерживает. Если всякие Бородины начнут во власть ломиться, не спросясь. как же будем страной управлять? То-то.
- Бородин народу люб - он местный, я пришлый.
- Да не народу он люб, а ворам. Поприжал ты несунов, Егор Кузьмич, вот они и колготятся: тебя чернят, своих толкают – политика известная. Не забивай голову перед выборами. Я для чего сюда приехал? Правильно. Рекомендовать, поддержать, настоять. Если какая-то Кабанка начнёт игнорировать мнение райкома  – до чего же мы докатимся?
- И я к тому же, Павел Иванович. Авторитет райкома – это не пустой звук, чтобы можно было так… безоглядно… ставить его под сомнение. Взвесить всё надо.
- Ох, и мнительный ты, Егор Кузьмич. С тобой на фронте, как говорится, в разведку б не рискнул.
Оба замолчали надолго.
За стеной веранды Наталья Тимофеевна гулькалась с двухлетним Толиком. Анна гремела подойником, кринками, чугунами, завершая круг дневных забот.
За рекой далеко на запад протянулось ровное поле, ныне жёлтое от жнивья. Солнце закатывалось, бежали длинные тени от прибрежных тополей. Над Кабанкой плыла девичья песня, грустная и тревожащая.
- Молодёжь-то не бежит? – Пестряков повернулся на бок и подложил под голову согнутую в локте руку.
- Как везде.
- Не дрейфь, Кузьмич, прорвёмся. Всех Бородиных, - он сжал в кулак длиннопёрстую ладонь, – в бараний рог.
Агарков, закурив, покачал головой:
- Думали, войну перемогим, счастливо жить станем, а счастья всё нет и нет.
- Боишься? Хочешь, в райотдел позвоню, заберут твоего Бородина, выборы пройдут – вернётся.
- Оно, ваша правда, Пал Иваныч, - воровства много и безобразия всякого. Не доглядишь – сплошной урон. Опереться-то не на кого – вот в чём беда. В своём селе – кумовья, зятья, дядья. Здесь – один как пёрст.
- Команду надо создавать единомышленников.
- Да мысли-то у всех одни – жить получше.
- Правильные мысли, и партия о том же думает, и ты должен: рост благосостояние народа – первейшая наша задача. Но через что – вот принципиальный вопрос. Труд, добросовестный и самоотверженный. А воровство надо, и мы будем, пресекать.
- Хорошо, труд, согласен. Добросовестный – честно отработал, честно рассчитали. Но самоотверженный… - сколько можно. Война была – понятно. Сломали врагов, пора и людям дать вздохнуть. Пора?
- К чему ты?
- К тому, что план хлебозаготовок мы выполнили, семена заложили, думал, остатнее зерно на трудодни пустить, народ поощрить за добросовестный труд. А мне – вези да вези. Чем с колхозниками рассчитываться?
- Да-а, - Пестряков сел на кровати, помрачнев, закурил. – Жидковат ты для председателя. Ты где агрономию изучал?
- На тракторе.
- А партийному делу учился?
- Нет.
- Как коммунистом стал?

0

71

- На фронте.
- Хорошая школа. Но теперь слушай меня. Поднялись отцы наши в октябре семнадцатого не только капиталистов стереть с лица земли – в принципе это дело пустяшное по сравнению с построением коммунистического общества. А в обществе главный кто? Вот именно – Че-ло-век. Вот за этого человека теперь мы с тобой и ведём борьбу с этим же самым человеком за его душу, совесть и культуру. Капитализм – это не Форд с Ротшильдом, капитализм – это образ мыслей, Это сознание, это пережиток…. Гидра стоголовая, если хочешь, которая прёт во все щели, стоит только бдительность ослабить. Ну, раздашь ты полпуда на трудодень – думаешь, спасибо скажут? Нет. Завтра они потребуют по полтора.
- Если зерно есть, если выращен и собран хороший урожай – почему бы и не дать?
Пестряков усмехнулся и похлопал Агаркова по крутому плечу:
- Вот она твоя ошибочка, Егор Кузьмич, - одним днём живёшь. А завтра недород – град, засуха, саранча – чем селянина кормить будешь, где семена возьмёшь? В райком прибежишь. То-то и оно, что государство, партия не бросят в беде свой народ: на Урале беда – Кубань выручит, Украина. Широка страна наша родная.
Замолчали.
Пестряков улыбался, чувствуя полное превосходство над собеседником.
Егор хмурился - есть слабина в рассуждениях райкомовца, но нащупать её, раскрыть и опрокинуть все его доводы не хватало ума, опыта, ну и, эрудиции, наверное.
Среди ночи тревожно забарабанили в окно веранды.
- Ягор, Ягор. Беда, Вставай скореича. Коней покрали.
- А? Что? – Пестряков вскочил с кровати, путаясь в обрывках сна.
За стеклом маячила бородатая морда. В свете яркой луны оба с удивлением и беспокойством вглядывались друг в друга. Во дворе заходился цепной пес.
Агарков, натягивая кожушок на голые плечи, мимо веранды выскочил на крыльцо. Пестряков следом.
Шли улицей, залитой лунным светом, широко шагая, размахивая руками,  бригадир животноводов Ланских вещал:
-  У меня сердце томило: Митрич на дежурство пришёл с запашком – кабы не продолжил да не набрался. Лёг, уснул, проснулся – и не могу больше. Пойду, проверю. Оделся, пришёл – конюшня нараспашку, Митрича нигде… Лошадей тоже. Потом нашёл сторожа нашего – тюкнули его, связали – кулем лежит под забором. А лошадок увели…. Сволочи.
Картина была, как её нарисовал Ланских – только Митрич не лежал связанным под забором, а сидел на колоде у ворот конюшни и ласкал шишку во лбу. Был трезвее трезвого – с испугу, должно быть.
Искать животных в пустой конюшне смысла не было, но все вошли и осмотрелись в кромешной тьме, прислушиваясь к шорохам.
- Что будем делать, Егор Кузьмич?
Принимай решение председатель: твоё хозяйство – с тебя спрос.
- Пашка Мотылёв дома?
Каменский участковый Павел Мотылёв жил в Кабанке с матерью.
- А чёрт его знает, - Ланских почесал затылок.
- Узнай и ты.
- Побёг.
- Рассказывай, - Егор подступился к сторожу.
- Так это, - закряхтел, задёргался Митрич. – Подошли двое из темноты, говорят: «Конюшня заперта, дедок? А ключ есть? Покататься страсть хотим». Я вас, говорю, щас покатаю. Хвать ружо, а оно уж у их руках. Ну и, прикладом мне прям суды….
Сторож потрогал новоявленную деталь седовласой головы.
- Узнал кого?
- Ненашенские, Кузьмич, ни лицом, ни говором нездешние. Молодые, здоровушшие... Как не убили?

0

72

- Ни к чему им это - конокрады. Что-то не слыхать было про баловство такое, а? – Егор обернулся к Пестрякову.
Павел Иванович, как проснулся с испугом от бородатого лица в окне, так и не мог унять ручную дрожь, и язык, холодной слюной склеенный, будто прилип к нёбу.
Прибежал Пашка Мотылёв - успел одеться в новенькую форму, хрустел ремнями, пистолет в руке. Оглядел присутствующих, шмыгнул в конюшню, вышел, сунул оружие в кобуру, начал здороваться.
- Ну, что делать будем? – теперь уже председатель задавал вопрос представителю охранительных органов, переваливая на него ответственность.
- Знаю, знаю, что делать, - появился запыхавшийся Ланских. – Надо Петра Михалыча Федякина позвать. Сам охотник, а псина его по следу ходит. Зайку на траве чует, а уж полтора десятка лошадей от ей как запрячешь.
- Верно, - согласился Агарков, - Позвать надо. Так сходи.
Ланских, не отдышавшись, развернулся и припустил трусцой в известном ему направлении.
К Егору начала возвращаться уверенность в себе, растерянность уступала место азарту.
- Где ружьё, Митрич?
- А хто ж его знает. Должно – унесли.
- Рассказывай, дед, что видел, что слышал, как коней проворонил, - подступился к сторожу с допросом участковый.
Пётр Федякин был потомственный охотник. Где-нибудь в тайге своим ружьём и собакой он легко бы прокормил большую семью. К пятидесяти годам домочадцев его сильно поуменьшилось – унаследовавшие светлый ум и беспокойную кровь, разъехались по городам в поисках счастливой доли сыновья и дочери. Маленьким хозяйством, рыбалкой да охотой надеялись прожить остаток жизни Федякины – Пётр да Меланья. Но в правлении им сказали: «Кто не работает, тот не ест» и послали на ферму – его скотником, её дояркой.
Труд не в радость, никчемные заработки сделали из Федякиных не то чтобы лодырей колхозных - безактивных каких-то. Таким и представлял себе Егор Петра Федякина, пока не поел с ним ушицы у ночного костра, не повечерял долгой и спокойной беседой за жизнь, общество и место каждого в нём. С тех пор зауважал охотника и не упускал случая напроситься на зорьку или на заячий гон. Собака у него была отменная.
Она и появилась первая, напугав неожиданностью Пестрякова – тот и спички уронил, прикуривая.
- Разбой! Разбой! – позвал из темноты Федякин, и тут же они подошли с Ланских, который не пыхтел уже паровозом.
- Пётр Михалыч….
- Да всё знаю, председатель, - отмахнулся охотник. – Вы постойте здесь без суеты – нам с Разбоем оглядеться надо.
- Человек пять-шесть было, - докладывал, время спустя. – Отсюда верхами пошли и коней гуртом погнали – должно в Казахстан. Пешком, боюсь, Кузьмич не догоним.
- Ага, щас мотоциклетку подгоню, - разозлился Пашка участковый. – Вперёд, мужики, по горячим следам.
Увлечённые его энтузиазмом, все присутствующие устремились в чистое поле вслед за Разбоем. Собака металась в азарте погони, то пропадая в ночи, то вдруг появляясь.
- Возьми ты её на повод, - сердился Мотылёв.
- Учи отца ругаться, - ворчал Федякин.
Шли споро, дружно – старики закряхтели, засипели, но не отставали.
У реки следы повернули вправо. Берег густо зарос ивой, тальником, вербой – к воде не подступишься.
- Однако, обшибся я, - признал Федякин. – К городу повернули – в Челябу метят или куда поближе. Говорю, на колбасу, Кузьмич, скакунов-то гонят.

0


Вы здесь » Форум свободного мнения » Современная проза, классика и прочие жанры » Клуб любителей исторической прозы>>история предков